Я долго стоял в лесу замороженный, как сахарное дерево, втайне торопя диких животных зализать язву моего существования до пустоты, пока не появились эти странные, лохматые длиннобороды - мне они, кстати, напомнили керамических гномов из тех, которых втыкают в землю приусадебного участка - но они проваливались в снег, как в дырчатый сыр, и ни в одном из миров не задерживались надолго. Потом появился еще какой-то простой человек и он в шутку, как ему показалось, положил вовнутрь меня игрушечное оловянное колечко, я даже не знаю, мужчиной он был или женщиной, а может ребенком. Странное совпадение, не так-ли? Я бы сказал, что вовсе нет, напротив, если бы это было совпадением, его вероятность наступить должна была иметь место много раньше, а не на истечении всех тысяч лет. Так или иначе, я открыл глаза и увидел:

Тихий ветерок, тихий ветерок.

Солнце накренилось и поехало со всей силы, оно покатилось, как происходит в каждый вечер, к полночи года, и я стоял на склоне, сжимая зубы и играя скулами, мне стало понятно, что ни великого полудня, ни полночи не существует, полночи не существует, когда солнце таращится по дорогам, катясь к полуночи, и не существует полудня, покуда трясется оно в сторону полдня. О оно никогда не застынет, его маслянистые глазки-обманки будут бегать по стенам, его дыхание - это только вдох или выдох, нескончаемые штормовые предупреждения обещаний; у него страшные циклы, которые я сравнивал с утрами и вечерами безнадежно больного человека, покинутого смертью и потому способного умирать, огорченного всем этим беспокойством и мечтающего быть пронзенным тысячей стрел, как Индра всей тысячей стрел пронзит Вритру.

В своей жизни я убил тридцать четыре тысячи четвероногих, испытывая интерес к особенностям их мучения, я погружал их в кипящую воду и замораживал в прорубях ледовитого моря, стучал по их головам для исследования беспомощного, полного ужаса и мольбы взгляда, я хватал их за лапы и раскручивал в воздухе, а они размажживались сами собой, после чего уже позволяли мне делать с ними самые диковинные вещи, безропотные, они даже просили, молили, чтобы в мозгу моем выстроилась новая стройная теория мучений, открывающая доселе неслыханные перспективы.

Но увидев радугу, я поменял точку зренья. Мне сделалось страшно. Кто замолвит слово и кто напомнит мне?

Я купил у цыгана одну корову и с тех пор моя жизнь очень сильно изменилась. Долгие зимние вечера проводил я в стойле, пытливо изучая поверхность глаз млекопитающего, я написал на пергаменте слово без букв, это выглядело как чистый лист, но не было им, и разорвал его на две части, которые сжег и растворил в воде. Все лишнее исчезло из моей жизни, я целовал копыта этой коровы, мыл ее и украшал цветами, я ходил вместе с нею в поля, которые должны были понравиться ей, мы совершали долгие восхождения по склонам, пока не достигали вечных снегов, корова лизала ледники и кушала эдельвейс, пока я молился ее следам. Я подумал, что мне еще не пришла пора превращаться в небесного быка, потому что все тридцать четыре тысячи опасных четвероногих кружат вокруг в мертвом виде. Если бы только они стояли не на распутье?

Я впадал в неистовство и вырывал из земли валуны, прорезая чудовищные борозды, меня огорчало, что есть белое и черное. Мне казались странными обе обретенные силы: сила защищать священную корову и сила молить ее о защите.

Однажды я лежал на спине и лизал коровьи ноги, а потом уснул. Легкий ветерок почудился мне во дреме, он словно коснулся лица моего и овеял грудь. Я почувствовал железное биение в ней и успел подумать: "О боже, я умираю, сейчас начнется это!"

Когда я открыл глаза, то увидел, что корова превратилась в лошадь, нет, простите великодушно, я мог что-то перепутать, пока распухшие ото сна очи мои пялились прямо перед собой, это была не лошадь, хотя нет, хотя нет, если я уже сказал нет, то сейчас хотя да, ибо второе отрицание дает сложение, хотя да, увиденное мною было не лошадью, хотя да, лошадью с волчьими зубами, которая пожирала коровку мою, нависнув над нею и верхней частью тела погрузившись в темные горячие недра ее, крупом-же покачивая в меру очаровательно.

"Кто ты?" - Со всей строгостью, но отчего-то волнуясь вопрошал я, попирая ногами моими, как двумя столбами, землю.

"Я та, которая защитит тебя." - На миг высунув голову из брюха коровы, отвечала мара.

Спустя минуту она, облизываясь, продолжила:

"Ты принес мне тридцать четыре тысячи четвероногих, и это хорошо. Но. Есть одно существенное но. Послушай: жертва, которую ты приготовил на этот раз, особенно дорога."

Ее слова заставили меня задуматься. Действительно, я вложил очень многое в корову, в ней было мое семя, ее ноги облизывал мой язык, а на рогах красовались цветочные венки ручной работы, отнявшей массу времени. Когда я уснул, то движение одежд мары породило легкий ветерок, и так я был пробужден. Мои ноздри жадно ловили ее запах, пропитавший одежду, он окутывал ее, как облако. Я не давал корове уйти и поэтому та, которая хотела ее, в конце концов за нею явилась, как дикая коза.

Мне рассказывали историю про козу, некую легенду гор, козу-легенду, лелеемую горным народом, пастухами, что уносили в горы своих новорожденных детей, вырывая тех из слабеющих женских рук, носили ей и свежие фрукты (на верхушках-же гор не произрастало ничего, кроме неорганических цветов хрусталя и метеоритного железа), овощи, мясо домашних животных, но однажды наступил день забвения традиционных обычаев и жители обратились к телевизору, они сидели у синих экранов и украшали уютные новогодние деревца в милых домиках, так продолжалось несколько лет, пока козе не надоело и она не спустилась с гор, чтобы забрать все, на что пал бы любопытный глаз ее. Нельзя сказать так: "вместо этого она могла бы уйти и ее не было бы нигде". Возможно, при других обстоятельствах, в другом мире, с другим горным народом и с другой козой, но не в расследуемом случае.

Итак, мара, как оказалось, была не лошадью и тем более не женщиной. С коровою я забыл о женщинах и мужчинах, места наши весьма отдаленные и, если вы займетесь тут увлекательным делом, то позабудете обо всем, на двести-триста миль округа совершенно пуста, так и я постепенно лишился той субтильной способности соотносить понятие "человек" с людским родом и его формами; "женщина" и ее натуральная привлекательность для меня как мужа трансформировалась в концепцию, а затем в парадигму, а еще немного спустя стала иероглифом. В этом смысле мара, конечно, была женщиной и лошадью, даже оставаясь козой, а потому и вкус козьего молока был вкусом не только женщины как иероглифа, но и динамики как структурного компонента иероглифической лошади.

Подобно простым парадигмам вели себя и сложные - иероглифы "благоухание" или "согласие", которые разворачивались под взглядом в точности так, как растет молния, коренящаяся в пустоте и разворачивающаяся в проницающее миры дерево. Я сам состоял из ряда иероглифических функций, как ледяная машина, совершающая свой механический жест и открывающая глаза на иероглиф "чувственное переполнение".

Надо заметить, что хлев, в котором я жил с коровой и где своим дуновением меня разбудила мара-коза, был сложен из трупов, которые не разлагались не столько из-за обработки, которой я их подверг, но из-за стерильной атмосферы. Я поглощал всю женственность, которой корова могла разложить этих трупов, мне оставалось уже совсем немного до трансформации в отрицательно заряженный нейтрон, но поскольку это невозможно, вместо него появилась мара.

Я взял ее и провел в тайные залы, расположенные под скалой, тот бункер, в котором я пережил атомную войну, построенный по моим точным мерам, как сшитое на заказ пальто, тут была особая комната, пол которой был разбит, словно кто-то начал делать подкоп, и этим кем-то был я - когда до начала времен я нашел себя в этом безопасном месте, то незамедлительно приступил к постройке тоннеля, который впоследствие отделился бы в обособленную вселенную.

Итак, войдя в это чудесное место, я вернул свой первоначальный облик, поскольку под видом монаха-бычка не смог бы заручиться поддержкой мары в деле, которое планировал задолго. Мы соединимся в одно целое и будем прыгать по поверхности тоннеля, ударяя всеми шестнадцатью копытами и бья огромными нетварными рогами по пространству, пока оно не отступит. Тридцать две руки должны чертить треугольники и ромбы. Динамика должна замкнуться в бесконечную спираль, пронзая наше слитое тело. Суккубическая магия прикует взгляд тридцати четырех тысяч мертвых. Страх и ужас венценосного величия расставит их по местам. Так мы получим Абсолют и поделим Небытие на две части по справедливости между ею и мной - таким образом, чтобы было место, откуда смотреть на нее, и место, откуда смотреть на меня.

Какие виды живых существ обладают душой?

Как вы думаете, существуют ли люди?

Кто убил Рабби Акиву?

Следует ли изображать свастику на гербе Российской Федерации?