Я там на пиру пил мед и уже заполночь один дедушка седой поманил меня пальцем, а он весь вечер сидел в углу и лишь немного пригубил квасу, глаза-же его были белы, как снег. Девка объяснила, что старик выучил буквы священной азбуки и перестал видеть что-то еще, кроме них, а о прошлом его старались не спрашивать и никто не ведал, откуда он взялся. Тем не менее, ни один пир не обходился без него, потому что он интуитивно знал, куда бросить какую кость - через порог, через борону или за печь. Девки советовались с ним, когда шли на кухню - они думали так: мы все равно идем на кухню и можно спросить у дедушки номер печи, за какую кинуть. Так-же поступали и гости, которых тошнило или те, которые поперхнулись. Так вот он поведал мне следующую историю, взяв с меня слово, что я никогда не помедлю записать ее и разгласить от первой до последней буквы.

Когда Павлик произродился, в одно лето с ним посадили на меже у загороди березу и та росла с тех пор вместе с ним. Даже когда не смышлял он еще связи с деревом, то уже ползал вокруг него, языком прикасаясь к тонкому белому стволу, а бывало в сенокос навалят травы на загородь и там он рядом с березой укрывается от дождя или зноя.

А отец у Павлика строгий был человек, хотя и глупый, он все сберечь хотел и унести с собой в могилу, чтобы оставить после себя пустыню, бывало он ходил по лесу с топором, матерясь по чем зря, потому что не было сил у него снести весь лес, а ведь лес бросал тень на край поля - неурожай поди получался по этой причине. А еще деревья пугали его сучьями, которые от них произрастали и трещали во времена непогоды, по деревне бродил он, заправив брюки в сапожки, и все выискивал, не мешает ли какое дерево проводам или не грозит ли упасть на чью-нибудь избу. Ну ему не многие позволяли рубить, конечно, рядом с избами, из-за чего бывал он немало огорчен, но свою-то избу взялся сберечь от падающих стволов и порубил и дубы вековечные, и редкостные вечнозеленые насаждения, не говоря уже о мелочи всякой - бузине да посадкам садовым ботаническим.

Павликово дерево не мешало особо и упасть не могло бы ни на провода, ни на крышу, но летели годы и все жаднее становились люди - каждый стремился переместить межу, хотя бы на пару метров потеснить соседа или-же от ничейной земли оттяпать метров шестьсот. Повелся на эту пагубу и отец Павлика, впрочем, скорее всего не от алчности он задумал это, а просто не знал, как по-другому подступиться к березе, ведь срубить ее было необходимо - она оставалась единственным деревом на много сотен метров вокруг.

Сердце вообще у него было доброе, к природе неравнодушное, вокруг крылечка он цветы посадил и страстно любил их цветение. Было дело, зашел Михайло (это соседней избы патриарх) за маргарином каким-то, а его собаки окружили и почти начали уже кусать - ну он попятился маленько и на клумбу встал - тут-то павликов отец с палкою выбежал да по ногам, по ногам его бьет, с клумбы чтоб сошел. Если в одном месте убывает, в другом прибывает - значит не бывает людей стопроцентно злых, а у каждого в сердце есть нечто доброе.

Короче говоря, березу ту последнюю как порубили, Павлик по миру пошел, как щепка по ручью бурному, но дойдя до середины, остановился и думает:

"Чегой-то я ухожу по-хорошему? Надобно отомстить."

У Павлика были еще братья и одна сестра, но младший Иванушка это отцово любимое чадо, прямо в него уродился - такой-же тупой урод. Все у Иванушки из рук валится - за что не возьмется - лошадь там задом-наперед запрягает или в колодец невзначай уронит ведро помоев, баню начнет топить - палец обожжет о спичку, корову пойдет пасти - сам заблудится. Понял Павлик, что надо со старшими комплот заключать - с братом Афанасием и сестрою Сталеваренией.

Все обсудили и решили перво-наперво от Иванушки отделаться, замуж его выдать. Вот, значит, Сталеварения платье одно свое принесла, но сама-то она тонкого сложения, не то что Иванушка - на борщах и булках белых отъелся, платье ему не налезет. Что делать? Сели за шитье, лоскутов понаставили и вот платье большое готово. Принесли платье Иванушке, тот его напялил - даром что дурак - и выводят его со двора. Приводят на болото и говорят:

-Вот тебе болотный ил, он достаточно глинистый, слепи-ка себе подходящую пару, ибо нет ничего лучше того, что сделано своими собственными руками!

Иванушка погоревал немного, но в глубине души согласился с мудрыми словами братьев и сестер. Зашел он в болото и стал лепить себе напарника содомического. Совсем увлекся, позабыл даже про еду и сон, и по дому быстро перестал тосковать.

Следующим пунктом комплот наметил избу.

"Если на избу упадет самолет, это придаст всему нашему делу особой чувственно-эмоциональной глубины." - Высказал старший брат свои соображения. Павлик с сестрою подумали немного и согласно кивнули. Но кому-же угонять самолет?

Завязался спор между братьями, но Сталеварения предложила тянуть карту.

Потянули они карту - Павлик мысленно набрякает и силою воли карты под руку себе гонит, как знахарь ветра гонит тучу грозовую, и вытянулась ему тройка, а Афанасию девятка. Возликовал Павлик, прямо воссиял лицом и уже в путь собирается, но тут Сталеварения говорит:

"Ты чего? Кому бóльшая карта, тот и полетит."

Понимает Павлик, что сам виноват - надо было сначала выяснить правила, а потом уж гнать карту, но теперь делать нечего, надобно отступиться.

Непростое дело предстоит Афанасию - жизнь свою положить навсегда, заради общего дела сгубить молодость свою, от зрелых лет отказаться, забыть и о преклонности годов, но утешает его Павлик, говорит, гурии в раю встретят тебя, брат мой, и пребудешь ты, молвя так: мир, мир.

Однако, тяжело на душе у Афанасия, от Павлика отмахнуться бы да залить кручину пивом темным, душистым. Прогоняет Павлика Сталеварения и сама берется за утешение Афанасия, объясняет все подробно, что будет и почему, рисует перед ним всю картину, а затем выходит посоветоваться с Павликом. Так мол и так, говорит, думаю, надобно мне переспать с Афанасием, чтобы он уверовал.

Пошла она тогда к Афанасию и возлегли они на сене пахучем, брат с сестрою в единении страстном, свиваются как чудовище звероподобное, и подобно горлицам курлычут гортанным словопроизнесением. Павлик вокруг ходит со свечою и кропит водицею, поет по-церковному и пахнет ладаном.

Пошло с этого момента у них все как задумано - не дрогнула рука Афанасия, ни на миг не поколебалась его уверенность и аэробус стратегический на избу отцову повел он - рухнул как звезда адова с чистого неба, всю округу в одно превратил большое пожарище.

Видят Павлик со Сталеваренией огонь весьма сильный и смекают: Афанасий свою задачу с честью выполнил, а теперь дело за нами. Подождем только дня два, пока пламя не уляжется.

И вот дня через два пробираются они на пепелище огромное, по пустыне идут радиоактивной, озираючись, немного тревожно на душе у них. Приходят в центр, там где изба когда-то стояла, и в пепел черный, теплый еще, опускаются, одежды раздирают на себе и рядом ложатся. Лежат они неделю, лежат две, не двигаются. Страстное желание разгорячается, покуда остывает пепел, и вот наносит Павлик сестре своей поцелуй - целует ее в живот, потом в ноги, а та его наоборот - в плечи целует и в голову. Так они перецеловываются день, целуются и второй, а пепел совсем охлаждается. Снег летит с неба серого и на телах ихних тает, соединяются они и лежат совместно, прогалина у них черная среди долины заснеженной.

Долго-ли коротко-ли, зачала Сталеварения и вот уже готовится стать матерью. Павлик толкнет ее - и она на животе круглом качается, смехом пронзительным оглашает все запустение. Вороны пугаются звуков ужасающих и стаями носятся, покою себе не находят. Скоро уж совсем на сносях будет, воды плодные у ней отойдут, долина расцветет фантастически. Может быть.

И видят тут брат с сестрою - отец идет среди руин шатается, в руке топорище обгорелое, в другой топор весьма оплавленный. На самом папаха дедовская, брюки в сапоги заправлены. Затравленно озирается отец, щурится на слепящий снег - ищет видать дом родимый, надеется что устоял в эпицентре звезды адовой. Ибо не может пройти плод стараний наших мимо нас - так считается.

Подходит он к проталине и за голову свою хватается - там ведь сын его с дочерью связь совершают преступную, да уже округлилось чрево у ней, по всему видно, что скоро отродыш произойдет гневный, ненашенский.

-Что-же вы наделали?! - Вопиет отец. - Куда подевали Афанасия? Где Иванушку спрятали, дурачка нашего, надежду всего прогрессивного человечества?

-На болоте ваш Иванушка, батюшка, - отвечает Павлик, улыбкою лице свое перепачканное искажая весьма страшно, - на болоте он с тиною да с водорослями, слепил себе жениха, по-женски взвизгивает. В платье он переоделся девичье - не понравилось ему, как вы породили его семенем вашим, батюшка.

Опускается отец на колени от ужаса и снегом голову себе посыпает.

-А Афанасий сейчас в раю с гуриями, - утешает его Сталеварения, - он самолет угнал и убился заради счастия. В объятиях моих обрел он веру в награду вечную.

Пуще прежнего кручинится отец и из-под снега пепла себе достает - голову им осыпает да в рот остатки сбрасывает. Видать, разум уж совсем погас у него, но поднимает он голову и видят брат с сестрой, что взгляд покуда осмысленный.

-А сейчас, - торжественно говорит Павлик, - главный сюрприз, что мы подготовили. Комплот наш не заради жизни, а для одной лишь смерти. Не бывать никогда новому цветению, не произрастать вегетации, не наступать ни весне, ни лету. Не изольет вóды Сталеварения.

-Не изолью! - Улыбается сестра и на брата с симпатией поглядывает. А тот уж идет по руинам к камню краеугольному, из-под углей и снега выкапывает его. Ложится Сталеварения на спину и живот свой подставляет, а брат камнем по животу круглому с силою бьет - бьет один раз и затем надавливает, наваливается всем телом своим, все мускулы у него напрягаются, а сестра снизу гнется, животом тоже давя на тот камень.

Отца от ужаса парализовало, только глазами видит он действо кошмарное, но пошевелиться не может. "Сейчас убьют зародыша человеческого, и всё пропало!" - Так и вертится у него в голове, но не находит даже слов он, чтобы остановить необратимое.

Так и застыли все трое - но под покровом недвижимости делается задуманное. Дня через два ослабляет Павлик хватку свою, да и сестра в тот-же миг вздыхает с облегчением, разваливается в позе соблазнительной, а живота уж нет у нее - камень видать выдавил детеныша сразу в мир иной, куда тому путь, как задумывалось, предстоял жизненный.

-Что-же вы наделали?! - Снова кричит отец, на ноги дрожащие воздымаючись.

-А то, батя. - Грозно отвечает сын.

-А то, батюшка! - Постанывает Сталеварения.

-Погубили род человеческий заради чего?

-Заради ничего, батя.

-Заради ничего, батюшка.

-Ну хоть скажите, какая вам от того польза-то?

-Да никакая, батя.

-Да никакая, батюшка.

-Я и предки мои завещали вам эту землю!

-Время есть ее, батя.

-Время есть ее, батюшка.

-Есть то, о чем вы не знали - ваше падение было неизбежным. Порождение адово должно было царить на земле моих предков. Вы были инструментами моей мечты.

-Так пойди-же попляши, батя.

-Так пойди-же попляши, батюшка.

Так и вели они дискуссию до самых последних сумерек, а форма построения диалога оставляла последнее слово за Сталеваренией. И вот, когда ударила самая последняя колотушка самой последней стражи, Сталеварения привлекла отца к себе и задышала ему в ухо. Перед тем, как все исчезло, она - убедившись в том, что это слово будет действительно последним - сказала:

-Не рубил бы ты, батюшка, деревьев. - И оттолкнула его, слегка брыкнув ногами.

Какие виды живых существ обладают душой?

Как вы думаете, существуют ли люди?

Кто убил Рабби Акиву?

Следует ли изображать свастику на гербе Российской Федерации?