Помимо набитых трубок, в доме у Ивана Денисовича было множество пищи. Я видел горшочки каши, полные корзины фруктов, фарфоровые вазочки с печеньем, дымящиеся самовары, а также початые бутылки спиртного. Долгое время мне казалось, что Иван Денисович боится раскрывать правду и признавать, что разделяет трапезу с духами.

Сам он был категорически против подобных толкований.

-Когда я разделяю трапезу с духами, я ем их пищу. - Говорил он. - Меня привела бы в ужас сама возможность предложить им пищу, которую едят люди. Чем больше я ел вместе с ними, тем больше я оставался в их мирах навсегда.

-Что касается, - продолжал он, - запасов, которые вы видите в моем жилище, то они обусловлены тем, что я - ничто иное как простолюдин.

-Простолюдин? - Я поднял брови.

-Да, - серьезно кивнул Иван Денисович, - в глубине души я - и вы тоже - всегда имел свойство простолюдина, своего рода автономную программу, очень простую. Когда я распался и повис в центре темноты в паутине, невидимыми многотысячными руками дергая за нити, то оставил на месте себя в мире людей именно эту программу. Я скажу прямо: во многих мирах оставлена та или иная программа, ну просто чтобы мониторить погоду. Вы же знаете, что погода является краеугольным камнем беседы. Важно быть в курсе погоды и оставлять в мирах простолюдина, просторыбину и простоамебу.

-Вы совершенно правы.

-Конечно я прав. И вот для пропитания простолюдина, каким я являюсь, нужны продукты. Мне нельзя отвлекаться на то, чтобы готовить их или искать, где они лежали бы. Я всегда, как только выдается свободная секундка, быстро расставляю пищу и даже разбрасываю ее по дому, более того, я беру ее с собой и на улицу, когда выхожу промониторить погоду и дать пару советов крестьянам - мне важно иметь запас пищи в парке - я кладу пищу на деревья, забираясь туда. Там ее никто не заметит - кому придет в голову искать булочку на елке метрах в трех от земли?

-А как-же белки?

-А это уже вопрос серьезный. - Лицо Ивана Денисовича побагровело. - Белки иногда находят мою пищу. Но я борюсь с ними в другом месте, в другом мире. Если бы я не боролся с ними там, то тут они вовсе не ведали бы уважения к моим припасам. Достаточно дернуть за одну-две нити, задействовать связи, чтобы белок приструнили. Они не виновны в том, что являются просто белками. Однако и пустоты они не испортят - в этом их несомненный плюс.

-Если, - продолжал он, - я курю трубку, а рядом со мной лежит вторая набитая, то она нужна мне про запас. В другом случае - я курил бы набитую трубку, а рядом со мной лежала бы "пустая" - это значит та, которую я набил нездешним табаком. В третьем случае я курил бы "пустую" и рядом со мной лежала бы "пустая". В четвертом - я курил бы "пустую", а рядом со мной лежала набитая. Как видите, нет никакой неопределенности.

-Таким образом, все, что становится явным в этом мире, не имеет отношения к иному или теряет с ним связь? - Я скептически нахмурился, но Иван Денисович оживился, словно ждал подобного вопроса. Он вскочил с кресла и подбежал к письменному столу, чтобы вернуться с зубной щеткой.

-Я всегда прячу зубную щетку в запертом ящике стола, - объяснил он, завидев, что меня заинтересовала щетка, - потому что на ней находится отсутствие зубной пасты. Я не могу оставлять ее там, куда может заглянуть горничная или кто-нибудь другой из слуг.

-Понятно.

-Как я уже сказал, на ней находится пустота. Однако, если выдавить на щетинки немного пасты из тюбика, то пустота перейдет в тюбик. Как видите, все взаимосвязано.

Стараясь уяснить смысл слов Ивана Денисовича, я задумался и взгляд мой блуждал по убранству комнаты, пока не остановился на часах, на одних из многих часов. В доме у Ивана Денисовича было не меньше сотни настенных и настольных часов, но ни одни не шли. Некоторые из них никогда не заводились, в других давно уж сели батарейки, а у тех, которые я рассматривал теперь, из корпуса торчали обрезанные провода.

-Что-же, по-вашему, делает зубная щетка? - Прищурившись, продолжал Иван Денисович. - Она чистит зубы, но что это за процесс? Что счищает она и что дает взамен? Что именно в этом деле является пустотой, а что наполнением пустоты?

Он выдержал паузу, а пока в кабинете царило молчание, по мостовой медленно проехал всадник - его было слышно сквозь стекла и тяжелую занавесь.

-Такого рода вещи являются непростыми. - Заключил Иван Денисович. - Стук копыт по брусчатке, слышимый нами, через присутствие являет отсутствие, которое в свою очередь являет через себя присутствие иного. Так-же происходит и с зубной щеткой. Есть такие вещи, которые не в полной мере являются тем, чем им проще всего показаться, пусть их простота и имеет видимый налет сложности, как минимум двусмысленности.

-Подобно тому, как теленок сосет вымя, - я поднял в воздух правую руку ладонью к себе, соединил большой палец с безымянным, а указательный со средним и нарисовал образ коровы, - под наблюдением пастушки, так и в других сложных случаях, впрочем как и в простых, отсутствие и присутствие, в том числе обмен отсутствия и присутствия, имеют третью сторону, точка зрения которой характеризуется гораздо более далекими перспективами. Нет никакого сомнения в том, что под определение непростого случая подпадает и остаточность функции простолюдина, используемой нами для мониторинга погоды. Это то, что я называю кводативной модальностью отсутствия.

Заметив лихорадочный блеск в моих глазах, Иван Денисович налил чаю и рассказал про то, как ему удалось достичь центра паутины.

Когда он прыгнул в шахту лифта, то почувствовал себя кем-то другим. Хотя нельзя сказать, чтобы это произошло так уж сразу. В полете присутствовало напряжение, одежда на нем вздувалась, а мысли зачастую приобретали неожиданный оборот, впрочем, он был уже давно готов к такому и понимал, что падение в шахту может сопровождаться некими явлениями, находящимися в согласии с законами природы.

Он довольно долго ходил около лифта, может быть год или два, и каждый день, да каждую минуту пытался мысленно проникнуть в потаенную темноту. Дрожа от великого душевного волнения, бывало застынет он подле двери, положив ладонь на холодную ручку, а перед закрытыми глазами так и идут круги. На самом деле, кто мог знать, что там за дверью? Или по ночам проснется Иван Денисович в полумраке бессонном, на потолке следы фар различных машин, за окном хлебовоз приятно прогудел и встал на задворках булочной, идет он в прихожую, осторожно приоткрывает дверь - и дальше к лифту, ухо приложит к решеткам и слушает. И слышит он там вполне своеобычные звуки, долгий протяжный гул изгибаемых чудовищной силою железных свай, стук моторов, комариный писк лампочек в кабине.

Подходил он к проблеме и с другой стороны, даже с нескольких сторон, на крышу вылезет и в окошко глянет, а там на крыше каморка такая была, вечно запертая. В окошко видит он своего рода комнату, всю залитую мертвенным оранжевым светом, опрокинутый стул и край мотора. На душе тогда становится у него нехорошо. Ведь это вечность такая, может быть, наподобие этой комнаты. А через подвал когда пойдет, дно самой шахты почти вот оно - рукой подать, а вроде и заглянуть не получится.

Разительную перемену он ощутил уже после того, как завершил полет. Прежде всего, он перестал нуждаться в отдыхе. Его силы утроились, а волновавшие прежде задачи выстроились в гармоничные ряды, словно предлагая не спеша спросить у каждой из них правильный ответ. Он сделал и еще одно важное наблюдение: его теперь не манила шахта, дно которой в свою очередь не терялось в неизвестности. Она, правда, превратилась в некую интересную задачу, в роскошную жемчужину среди гармонии рядов.

"Странно, что меня не интересует, где я нахожусь!" - Сияя белозубой улыбкой, посмеивался Иван Денисович. На самом деле то, чем почувствовал он себя, было далеко от того, чтобы входить в положение того, чем он больше не являлся или являлся не полностью.

Он проходил через многочисленные превращения, не теряя белозубой улыбки, и как-то раз повис словно бы в темноте, в которой уже нельзя было понять, превращается ли он. Многочисленные его руки что-то делали в этой темноте, и спустя некоторое время Иван Денисович услышал звук. Растворяющий мрак, в котором терялись все чувства, терялись, исчезая, и свет со звуком, этот мрак звучал, и он светился, он был чувством, собою превосходящим всё.

"Странно, что меня совершенно не удивляет, что мои руки что-то делают!" - Блеск зубов ровно наполнял собою мрак, самой темноты, конечно, не разгоняя. Со временем он составил приблизительную карту темноты и понял, что управляет некими черными нитями, конца которых никто не видел и не мог бы угадать, если б захотел.

-Удивительная история. - Деликатно заметил я, убедившись в том, что Иван Денисович закончил рассказ. - И удивительна ваша титаническая выдержка - ведь вам пришлось терпеть такой почти героический накал страстей и драматизм чувств на столь убогом фоне блуждания в парочке малоинтересных экзистенциальных сосен.

-Дело в том, что другой возможности отключить все программы, защищающие порог, не было. Чтобы совершить прорыв, я должен был не знать о том, что знаю слишком много. Но теперь - внимание!

Он вознес в воздух палец и поднял брови. Я понял, что он хочет сделать какое-то важное заявление. Я стиснул зубы, заставив себя хранить невозмутимый вид. Если бы я сейчас попросил салфетку, это нарушило бы величие момента, поэтому, глядя прямо в глаза Ивану Денисовичу, я медленно опустил руку под стол и вытер пальцы о скатерть - а все, у кого хоть раз пальцы были в меду, знают, как трудно бывает их вытереть. Мысль о пальцах не оставляла меня, ведь я хотел чаю, но не мог взять чашку, пока на пальцах оставался мед. Иван Денисович продолжал:

-Мне вовсе не нужно было проходить через тоннель, ведь моя точка зрения всегда была точкой той стороны прорыва. Что-же стало причиной эксперимента?

-Вам не хватало впечатлений?

-Вот именно! Мне не хватало живого человеческого ощущения перехода, при помощи которого я оттенил бы точку зрения мертвого. Но было ли это единственной причиной?

-Наверное нет. Настоящей - хотя я ни в коей мере не хочу низвести статус ваших мотивов до ненастоящих - причиной являлась кводативная модальность отсутствия, наблюдавшая за вами и совершившая движение, чтобы преосуществилось то когда, во время которого вы реализовали бы ваш план.

-Вы говорите о точке зрения той стороны прорыва - она мне известна, также как точка зрения самого состояния порога. То, что интересовало меня в опыте, заключалось в динамике перехода от отсутствия к присутствию, а именно, в редукции впечатлений динамики, что позволило мне впоследствие еще эффективнее управлять моими подданными. Никто из них не мог инкриминировать мне незнание условий, в которых им живется. Я сделал так, словно я не мертвый объект, ведающий условия засчет знания принципов, а живое существо, озабоченное своей сотериологией.

-Понятно. Живое существо - знающее боль, не так-ли? - Я внезапно почувствовал на пальцах чей-то горячий язык и периферийным зрением заглянул под стол.

-Да, знающее боль - заключенную в рамки программы. Мы с вами независимы от нашей боли, которая при всей возможной ее интенсивности не способна была бы отвлечь нас - впрочем я лучше буду говорить от своего имени - отвлечь меня от созерцания гармонии и слушания гармонии. Она не отвлечет меня и не вынудит отнять от картины красоту, а от переполняющей чувственности весь ее, так сказать, спектр ради одной только боли, что часто бывает очень заманчиво для любого из подданных - просто потому, что они одержимы болью - они действуют от начала и до конца под ее началом, и она - о, она не является в их случае горчащей каплей в бочке меда, а представляет собой эту самую каплю, но без бочки. Отсутствие бочки меда играет не такую благоприятную роль, как отсутствие меда в присутствующей бочке.

-Я понимаю, что вы имеете в виду. - Кивнул я. Язык на пальцах напомнил мне об истории, которая в былые времена доставила мне серьезные муки боли, пронзавшей меня всякий раз, как я вспоминал о случившемся. В стародавние времена моей юности я жил в борделе и воспитывался тамошними дамами, которые хотели видеть во мне своего отца - они владели тайной его рождения - и однажды во время пира забрался с несколькими барышнями под стол. Разыгравшись, я повалился на одну из полюбившихся мне подруг, на меня упали другие, и в конце концов от избытка чувств я схватил ногу одной из них и лизнул ее. Я сразу-же отпрянул, почувствовав незнакомый запах, и бросил ногу - которая принадлежала одному из гостей - но впечатление уже было произведено, а история сделалась достоянием пересудов. Сгорая от стыда, я не находил себе места, а воспоминание награждало меня острой болью всякий раз, когда я уже считал его изжитым. Видя, как неприятно искажается мое лицо, барышни не стали терпеть этого и пообещали исцелить меня от привязанности к опыту воплощения - подобно пробке шампанского, я вылетел из себя и одна из девушек - затем другая, затем третья, а потом по-очереди все остальные - дала мне ее одержать, я жил их жизнью, это длилось годы, десятилетия, у меня накапливался своеобразный новый опыт, чтобы теряться в каждом последующем; возмужав, я покинул бордель, но мое тело все еще оставалось там, я одерживал тех, на которых лишь падало мое желание, число моих жизненных опытов постепенно приближалось к астрономическому, переходя из тела в тело, я много раз обошел вокруг света, я был на обоих полюсах, трогал пальцами камни строений ацтеков, вдыхал душераздирающий воздух на Мысе Доброй Надежды, проводил всю жизнь в катакомбах, у станка, у горнила, в каморке привратника, в закутке чистильщика сапог, в хижине пророка. Тело мое было забыто, оно сохранялось много дольше любого тела - об этом было кому позаботиться - но и оно высохло, распалось, а ветром вынесло прах его через окно в золотые, пахнущие цветами поля. И тогда я уже не думал, что мне не все равно. Одерживая новое тело, я в равной степени считал его своим и не принадлежащим мне - я мог говорить "это я", а мог и тотчас уйти. Вместо боли со мной осталась пустота, подобная дыре от пули в самом центре лба; место болевого порога занял порог развоплощения; раньше смерть была рядом со мной, а отныне я был с ней заодно; мою боль забрали у меня - они положили ее на стол, раскатали скалкой и нарезали из нее печений.

-Мне, - сказал я, - вовсе не интересно было бы сострадать ощущениям смертных, подавленных болью. Какой для Смерти резон соощущать пулю в висок, если Смерть несоизмеримо огромна в чувственно-онтологическом плане.

Я разглядел под столом одну из дочерей Ивана Денисовича. Она уже почти заглатывала мои пальцы - очевидно, ей очень нравился мед. Выразительные глаза ее постоянно менялись, беззвучно разговаривая со мной, потом внезапно в приливе удовольствия их заволакивало, голова девушки наклонялась и по телу проходили волны дрожи. Ее рожки были на удивление тонки, живое свидетельство тонкой комплекции, с мизинец где-то толщиною, они красиво загибались к плечам, а когда взгляд следовал этим линиям, то как бы отражением их находил локтевые шипы, по-девичьи переливающиеся двумя-тремя оттенками. Под простым хлопчатобумажным платьем на спине угадывались прижатые позвоночные лезвия, впрочем от удовольствия девушка слегка выпускала их, так что ткань еще сильнее натягивалась и трещала.

-В тюрьме, - услышал я голос Ивана Денисовича, - когда заключенного сажают одного и не дают курить, он берет кусочек хлеба и делает вид, что курит его. У него больше ничего нет, кроме этого хлеба. Это надо понять - понять, чтобы лишить иллюзий. Когда я считаю своей задачей причинить как можно больше страданий - а это и значит лишить иллюзий, - тогда я должен видеть меньше и понимать, что представляет собой суженный кругозор убиваемого болью смертного. В другое время, когда я решаю какие-либо другие задачи, мне этого понимать не нужно.

Какие виды живых существ обладают душой?

Как вы думаете, существуют ли люди?

Кто убил Рабби Акиву?

Следует ли изображать свастику на гербе Российской Федерации?